Новая книга Юлии Яковлевой «Вдруг охотник выбегает»

«Вдруг охотник выбегает» Юлии Яковлевой: переворот в русской прозе и мировом детективе

Книгой «Вдруг охотник выбегает» издательство «Эксмо» открывает новую серию ретродетективов. В центре каждого романа Юлии Яковлевой – ленинградский сыщик Василий Зайцев, расследующий самые обычные преступления. Необычно время, в котором Зайцеву приходится действовать: когда по стране катится волна показательных процессов и в шпионы могут записать каждого, бытовое преступление не может не переплестись с политическим.

Действие первого романа происходит в 1930 году. Расследовать странное убийство в рекордный срок советской милиции поручает лично товарищ Киров. Преступление совершено на Елагином острове – там, где совсем скоро будет открыт парк отдыха трудящихся. Но следствие с рекордными соцобязательствами в эпоху чисток означает только одно: виновным во всем будет признан очередной «шпион», а не реальный убийца. Именно этого, настоящего, и станет искать Зайцев. И разумеется, очень быстро поймет, что главным организатором любого преступления может быть только государство.

Юлия Яковлева, безусловно, совершила переворот в детективе – не только российском, но и мировом. Ее книга живет напряжением между двумя полюсами: логикой классического криминального романа, где за каждым преступлением стоят вина и ответственность, и безумием нового мира, в котором связь между наказанием и виной окончательно распалась. Скрестить Шерлока Холмса с Кафкой – задача сама по себе исключительно смелая; остается только удивляться, с каким мастерством автор преодолевает сложности, которыми чреват такой нетривиальный замысел.

Об авторе:
Юлия Яковлева – писатель, искусствовед, историк балета, театральный продюсер. Автор книг «Дети ворона» (шорт-лист премии «Ясная Поляна» 2016 года), «Краденый город» и других. Постоянно сотрудничает со многими популярными изданиями, в числе которых «Афиша», Colta.ru, Gorky.media.

Отрывок из новой книги Юлии Яковлевой «Вдруг охотник выбегает»

– Мне мешок картошки, – протянул сложенные трубочкой деньги Серафимов. – А если нет, то свеклы. А если нет, то…
– Отлезь, моя очередь.
– Товарищи, не все сразу! – радостно заорал Мартынов.

Он бесцеремонно растолкал их всех, сел на край стола. Выдернул из машинки чистый лист бумаги и принялся карандашом записывать фамилии. Напротив каждой – сумму. Все окружили стол, и перед Мартыновым быстро образовалась горка мятых денег.

Самойлов положил сверху три катушки ниток. Остальные недоуменно уставились на него.

– Нина моя передала. Сменяй на муку.
– Ты чего, Самойлов? Я тебе там что, целый день на рынке околачиваться буду? – обиделся Мартынов.
– Да ты, Мартышка, эти нитки достать не успеешь – колхозники с руками оторвут. Нина говорит…
– Погоди ты с нитками. Ты записал: если не картошку, то свеклу, – не унимался Серафимов.
– Все, засосало мещанское болото. Говорили тебе, Сима, не женись.

Такую картину застал Зайцев, войдя.

– У тебя что, Сима, есть жена? С каких пор? – не сдержался он.
– Да так, – замялся тот.

И по всеобщему неловкому молчанию Зайцев понял: подругой жизни Серафимов обзавелся, когда он, Зайцев, сидел на Шпалерной.

Мартынов, шевеля губами, листал бумажки – пересчитывал общую сумму.

– Это что еще за визит фининспектора к нэпману? – сменил тему Зайцев.
– Собираем командировочного в дальнюю дорогу, – ответил за всех Самойлов.
– Не понял.
– А чего казенный транспорт порожняком в такую даль гонять? – объяснил Самойлов. – Пару мешков на заднее сиденье кинет для товарищей. В кои-то веки «форд» посылают.
– Мартынов, что-то я удивлен малость. Растолкуй-ка мне, непонятливому. Мы вчера о венерических профилакториях говорили, – сел на стол рядом с ним Зайцев. Повернул к себе список: – Да тут целый продовольственный склад!
– Говорили, – отодвинулся с усмешкой Мартынов. – Я спорю разве?

Тон их общий совершенно не нравился Зайцеву. Но он понимал: открытого спора лучше избегать. Пока возможно.

Его товарищи, по-видимому, подумали о том же. Они старались вести себя как ни в чем не бывало. Хотя бы где возможно.

– Тот венерический с Подьяческой перевели, – пояснил Самойлов, – в Лодейное поле. И не профилакторий это больше, а режимная колония. В монастыре бывшем.

Порхнули смешки.

– Двести пятьдесят километров от Ленинграда чесать.
– А по пути посетить ряд дружественных колхозов, – уточнил Серафимов.
– С какой целью?
– С целью подкормить городских жителей, – добродушно объяснил Мартынов.
– Мне вон жена нитки сунула: сменяет пусть на жрачку, говорит. Чем тут в очередях стоять да еще по карточкам.

Но Зайцева сейчас интересовало другое:

– Когда перевели?
– Летом, – коротко ответил Крачкин. Что означало: пока ты сидел.

Зайцев хмыкнул.

– Хорошо, Мартынов. Не забудь командировочные выписать. Заночевать у лодейнопольских товарищей придется.
– Да я постараюсь до ночи обратно прискакать.
– Ты время не экономь. – Он обвел глазами их всех. – Но не на рынки колхозные его употреби. Ты местных товарищей расспроси хорошенько. Девкам фотографии тоже показать неплохо бы: может, вспомнит кто подружек своих.
– Они тебе маму родную в них опознают, если надо, – презрительно произнес Мартынов. – Шлюхам этим все развлечение.
– Не шлюхам, Мартынов, а нетрудовым элементам, вставшим на путь исправления, – рассердился Зайцев.
– Как скажешь.

Они с неохотой отошли от стола. Крачкин чуть задержался подле Зайцева, в руке его дымилась толстая папироса. Губы растягивались в иронической улыбке.

– Хорошо тебе, Вася, ты человек одинокий. Как Диоген. А мы все люди семейные. Вон даже Серафимов сдался. – Он затянулся папиросой, выпустил дым. И добавил тихо и уже совершенно серьезно: – Не осуждай. Они сами гореть на службе готовы. А дома жена на темя каплет: добудь да добудь мешок картошки. Ты прояви понимание…
– Товарищ Зайцев, нас в театре ждут, – напомнил Серафимов.
– О, Сима, у кого-то работа не волк. «Мы все немножко театралы, спешим чуть вечер в залы», – фальшиво пропел Самойлов. – В какой театр хоть?
– А один черт. Не на спектакль же. В мастерскую, – ответил Серафимов.
– Приравнивается к культпоходу.
– Сейчас, Сима, – отозвался Зайцев. – Ты одевайся, я сейчас. Крачкин, отойдем малость в сторонку, – пригласил его Зайцев. – Показать тебе кой-чего надо.

Они вышли в коридор.

– Сюда, – Зайцев открыл дверь.

Крачкин заглянул внутрь. Зайцев бесцеремонно втолкнул его.

– А ну давай, выкладывай. Что это за новое поветрие? Что это вы за хороводы вокруг меня водите?

Крачкин оттолкнул его руки.

– Ты это, не очень-то распускай руки. А то я тоже распустить могу.
– Ты никак мне угрожаешь?
– Да что вы, товарищ Зайцев! В своем уме? Я же советский человек. Как я могу угрожать своему товарищу по угрозыску? Я сигнализирую.
– Вот что, Крачкин. Комедию вашу я заметил. Только что-то немного односторонняя она. На прием к товарищу Кирову, помнится, не один я ездил.

Крачкин пожал плечами:

– Товарищ Зайцев, мне ведь разговоры по душам вести некогда. Мне рынки и комиссионки обойти надо. Вы сами задание дали.
– Ты к чему клонишь?
– Как бы потом не вышло, что вы сейчас меня разговорами останавливаете, а потом меня же за это и в саботаже обвините.

Зайцев на миг онемел.

– Ты, Крачкин, чего? – сквозь зубы произнес он. – Ну!

Крачкин хмуро отодвинулся:

– Пустое это.

Отвернулся. Вынул коробку «Норда», прихватил зубами папиросу.

Зайцев вырвал у него изо рта папиросу, бросил на пол, растер.

– Мне теперь как? Увольняться со службы прикажете?
– Это уж не мое дело.
– Очень даже твое. Ваше. Я служить не стану, коль на меня собственная бригада как на врага смотрит.
– «Увольняться». Да кто теперь тебе даст? – устало произнес Крачкин и все-таки запалил новую папиросу. Зайцев ждал. Но Крачкин не собирался говорить.
– Выпустили, потому что не виноват я ни в чем. Разобрались – и выпустили, – сказал Зайцев.

Крачкин кивнул, затягиваясь, так что щеки впали. Мол, хорошо, как скажешь, только отстань.

– Я не стукач, – внятно произнес Зайцев. Он, видимо, верно угадал вопрос. Потому что Крачкин тотчас вскинул на него пристальный взгляд. Зайцев не отводил глаз.

Он понимал, что от этого разговора сейчас зависит многое.

– Да ведь если я не докажу этого ребятам, то нельзя мне в угрозыске больше ни минуты оставаться, Крачкин, – медленно проговорил он. – Ведь они слово лишнее при мне вымолвить опасаются. Помоги.
– Послушай, Вася, я ведь не обвиняю. Я знаю, что любого можно поставить в безвыходное положение. Любого. Меня тоже. И застучишь, как миленький.
– Я не стукач, Крачкин, – снова тихо и серьезно повторил Зайцев.
– Но выпустили же тебя.
– Что же мне теперь – идти обратно в тюрьму проситься?

Крачкин опять пожал плечами и на миг прикрыл веки.

– Но ты-то меня вроде не боишься, а, Крачкин?
– А я свое пожил. Я и революцию, и «красный террор» пережил. Я и так уже лет десять лишних хожу. Это они люди молодые. А тебя за что, кстати, арестовали?
– А тебя почему в 1920-м не шлепнули?

Крачкин засмеялся.

– Волчонок ты, Вася. Только ты меня, пожалуйста, в антисоветские разговоры не вовлекай, – ядовито улыбнулся Крачкин. – Я к тебе с пониманием, но и ты не безобразничай.
– Я тебе как есть говорю. Я человек прямой, ты знаешь.
– Ты прямой? – усмехнулся Крачкин.

Зайцев не стал углубляться в тему.

– А ты не подумал, Крачкин, что может, это Коптельцев меня у ГПУ отбил в виду чрезвычайного преступления на Елагином?
– Это он тебе сам сказал? – быстро спросил Крачкин. Ладно, Вася. Нам и этого сучонка Нефедова по горло хватает. И тургеневскими разговорами задушевными тут не поможешь. Если ты спрашиваешь, будут ли ребята работать под тобой аккуратно, на совесть, то ответ: будут. – Он взялся за ручку двери. – А о большем не проси.
– Крачкин…
– Не проси.
– Я знаю, как Нефедову жало-то вырвать. И вырву. Его я беру на себя.

Крачкин, не ответив, вышел. Но Зайцев видел: последние слова его задели.

Зайцев вышел за ним.

В коридоре стоял Серафимов, размаянный, в пальто. Кепка в руках.

– Серафимов! Рысью за Мартыновым! Командировочные задним числом оформим. Шлюх всех чтобы просеяли. Он пусть про девок расспросит, а ты про старуху. Бандерши – народ приметный. Да и картошку грузить поможешь, – весело добавил он. Хлопнул Серафимова по плечу.

Вынул из нагрудного кармана мятые купюры.

– На вот. Мне тоже жрачки какой-нибудь прихватите. По обстоятельствам. Если этого не хватит, потом отдам.

И сунул их Серафимову в руку.

– Мы же…
– А в театр со мной пойдет Нефедов. Нефедов! – гаркнул Зайцев так, что эхом отдалось в коридоре.

Совиное личико вынырнуло на зов.

– Одевайся! Культпоход.

Крачкин обернулся. В глазах его мелькнуло удивление. И тут же спрятал взгляд, как отдергивают руку.